ЗАЧЕМ ГАЛЛЮЦИНОГЕННЫМ ГРИБАМ НУЖНА ИХ ГАЛЛЮЦИНОГЕННОСТЬ?

Зачем красному мухомору и другим галлюциногенным грибам нужна галлюциногенность? Почему в ходе эволюции у целого ряда грибов возникли подобные необычные качества? Чтобы попытаться ответить на него, придется начать издалека, за что прошу прощения у читателя подготовленного.
Зачем грибам нужны крупные, макроскопические плодовые тела? Тут ответ очевиден. Для того, чтобы распространять споры. Подставив пластинки (пластинчатые грибы), трубочки (трубчатые грибы), шипики (ежевики), всю свою поверхность (рогатики) или резервуары (дождевики) ветру и дождю, грибы рассеивают споры на значительные расстояния. Очень хорошо в этом плане «вывесить» плодовые тела на дерево (высоко, споры полетят дальше) или начать плодоносить в сезон, отличный от всех остальных (пример – фламмулина бархатистоножковая, у которой зимой практически нет конкуренции по части рассеивания спор).
Но ветра может оказаться недостаточно, гриб ведь волею судеб может вырасти в безветренной местности. Тогда у плодовых тел появляются дополнительные свойства. Одни начинают формировать плодовые тела-пушки, которые, не надеясь на ветер, сами выстреливают споры на значительные расстояния (Ascobolus, Pilobolus). Другие, на манер фруктов и овощей, становятся вкусными для тех животных, которые способны съесть плодовое тело, оставив при этом после прохождения через пищеварительный тракт споры грибы живыми (отдельная линия эволюции – утолщение оболочки споры для сохранения жизнеспособности в пищеварительном тракте). Тогда споры выйдут наружу (и не рядом с материнской грибницей, а где-то в стороне, ведь животное успеет куда-то уйти), да еще в сопровождении обильного питательного субстрата. Так поступает огромное количество видов грибов, от очевидных, у которых это отражено даже в названии (навозники, а также пецицы, строфарии, бокальчики, псилоцибе, шампиньоны и прочие, у которых в названии присутствует эпитет «навозный» или «навозная»), до просто массы видов, которые поедаются насекомыми, животными и птицами, а мы, люди, называем «съедобными».
Третьи виды ветер вполне устраивает, но им в процессе эволюции наоборот, не понравилось, что их кто-то ест, уничтожая драгоценное плодовое тело, рассеивающее споры. Такие виды стали ядовитыми. Более того, многие из них обзавелись характерной отпугивающей окраской как у ядовитых насекомых или растений, чтобы издалека предупредить голодное животное о том, что сюда идти не надо. Как известно, смертельных видов грибов для животных вроде бы нет, поэтому получив негативный опыт с ярким ядовитым грибом в глупой молодости, в дальнейшем до конца жизни любое крупное животное (зверь или птица) будет избегать грибов с подобной окраской. Отсюда можно прийти к интересному выводу, что яркая окраска некоторых съедобных грибов, повторяющая таковую ядовитых, может быть своеобразной грибной мимикрией и позволяет съедобным и потенциально вкусным для животных грибам сохранять свои плодовые тела от поедания. Очевидный пример – параллельность бело-цветной окраски сыроежек и ядовитых мухоморов (например, пара «зеленые сыроежки – бледная поганка»). Этот вопрос нигде ранее еще не ставился, и я предлагаю коллегам по цеху и эволюционистам попробовать подумать в эту сторону.
Как защита от поедания хорошо известна и маскирующая окраска. Тут уж и примеры приводить не надо, ведь мы грибы именно ищем, а они подделываются под опад, растворяются в лесной подстилке…
Для защиты плодовых тел возникли покрывала. Общее защищает молодое плодовое тело целиком, частное – драгоценный спороносный слой под шляпкой.
Некоторые грибы вообще вторично развили подземные плодовые тела, т. е. вновь «ушли под землю», наподобие древних грибов, только развивших такое полезное явление, как плодовое тело. У животных параллель можно увидеть у китов и дельфинов, чьи предки (как и всех животных) когда-то были морскими, затем вышли на сушу, а потом вновь вернулись в море. Правда, такая высокая степень защиты заставила «новые подземные грибы» пожертвовать ветром и обратиться для рассеивания спор к слабому току почвенных вод, дождевым червям и подземным насекомым.
В природе ничего не бывает просто так, и не существует негативных или позитивных «побочных эффектов». Эволюционный естественный отбор безжалостен, и если в результате мутации возникает какой-то положительный признак, сопровождающийся параллельно значимым для вида негативным побочным эффектом, он будет быстро и эффективно отметен, несмотря на всю свою пользу. Наоборот, если нейтральная или положительная мутация будет обладать в придачу еще каким-то дополнительным хорошо выраженным положительным свойством, то отбором это будет воспринято как единый позитивный комплекс и подкрепляться будет всегда совместно. А может быть, отбор выделит побочный эффект как более полезный и начет со временем распространять именно его.
Вот пример. В одной из работ, посвященных пейотлю (мексиканский галлюциногенный кактус Lophophora williamsii) я читал (напомню, что я еще и кактусист), что в ходе развития как вида кактус выработал у себя вещества, делающие его непереносимо горьким и, соответственно, невкусным или даже несъедобным для диких пустынных животных. В процессе эволюционного накопления полезной горькой химии оказалось, что одно из горьких веществ (мескалин) обладает и психоактивными свойствами. Автором тема не была развита далее, но я принялся рассуждать сам и пришел вот к какому выводу. Эта случайная «находка» пейотля могла закрепиться по следующим причинам. Молодая пустынная коза или глупый юный дикий осел, съев просто горький кактус (а разных видов горьких кактусов в пустыне немало), покривится, но в большую безводицу ради драгоценной влаги может пойти и на повторение подобного поступка. А вот съев горький кактус, да еще и крепко «получив по мозгам», отравленные и испуганные нарушениями психики козы и ослы никогда больше не подойдут к такому растению, даже под угрозой смерти от жажды. Тут все довольны – лофофора как вид теряет всего один кактус для научения одного осла или одной козы, которые с тех пор обходят все лофофоры стороной. Решается и другая задача: не надо тратить драгоценную «эволюционную энергию» на поиск какой-то новой грозной химии, чтобы убивать каждого осла, ведь живые ослы лофофоре очень полезны: они выедают все съедобное вокруг, устраняя естественных для пейотля конкурентов, да еще и лепешку рядом положат или кое-чем польют, снабдив кактус питательными и минеральными веществами, столь скудными в каменистой пустыне.
Вот он, побочный эффект, оказавшийся полезнее основного и сразу выделенный и распространенный по всей популяции отбором. Теперь он отбирается как самостоятельный позитивный признак, и горечь мескалина потеряла свое значение, уступив место новому более важному качеству – галлюциногенности. Не удивительно, если со временем эволюционные производные мескалина вообще перестанут быть горькими.

Побочным положительным эффектом каких позитивных для грибов признаков можно считать галлюциногенность? Очевидно, вроде бы только отпугивающей или ядовитой химии. Предположим, что «удар по мозгам» эффективно научает животных больше никогда не есть галлюциногенный гриб, как мы наблюдаем это у лофофоры (а ее действительно, попробовав однажды, больше не едят). Но это предположение неверно хотя бы для мухоморов, так как всем известны многочисленные случаи их поедания самыми разными животными. Более того, эти животные часто отдают предпочтение мухомору перед другими грибами, и говорить о какой-то химической войне тут бессмысленно. А псилоцибе вообще игнорируются животными из-за своих мелких размеров.
Поэтому считать галлюциногенность побочным признаком ядовитости или вообще съедобности или несъедобности у грибов (в отличие от энтеогенных, т.е. изменяющих сонание употребившего их, растений) нельзя, и надо рассматривать ее как положительный признак сам по себе. Именно положительный, потому что будь бы он отрицательным, обсуждать сейчас было бы нечего.
Здесь можно зайти и с другой стороны. Нейтральные, никак не влияющие на конкурентоспособность данной особи побочные эффекты, возникшие с положительными мутациями, не элиминируются отбором. Но тогда они обладают свойством, общим для всех нейтральных вариативных признаков. То есть, распространяясь по популяции, они будут встречаться в полном объеме у одних представителей, в частичном у других и вовсе отсутствовать у третьих. Но разве нам известны грибы, у которых галлюциногенность варьирует в пределах одного вида? Нет, не известны. Каждое плодовое тело любого галлюциногенного вида грибов будет полноценно галлюциногенным, а не галлюциногенным на треть, или четверть, или вовсе не «торкающим». Да, некоторые географические расы отличаются концентрацией активных веществ, могут возникнуть некоторые колебания из-за сезонных особенностей и здоровья самой грибницы, но это то, что у генетиков и эволюционистов называется нормой реакции, а не свидетельство того, что галлюциногенность является нейтральным побочным признаком, выцепленным отбором вместе с чем-то еще более или менее полезным.
Итак, если мысль вами еще не потеряна, мы пришли к выводу, что галлюциногенность – качественный значащий самостоятельный позитивный признак, поддержанный естественным отбором.
Признак этот эволюционно довольно молодой, ведь он рассчитан на такой относительно недавно приобретенный предмет, как развитый мозг, способный почувствовать и интерпретировать психическую атаку. Какие-нибудь насекомые или моллюски это попросту игнорируют и грызут все подряд – и растения, и грибы. Против них приходится искать другую защиту. Отсюда следует, что объект приложения грибных галлюциногенов – именно высокоразвитые животные, обладающие сложными поведенческими реакциями, в том числе и человек. А может быть, и исключительно человек.
Теперь обратимся к еще одному интересному факту: среди галлюциногенных видов грибов нет смертельно ядовитых ни для животных, ни для человека. Почему? Что заставило некоторые грибы встать на путь психоактивности, то есть начать вырабатывать в себе такие свойства, которые позволят им взаимодействовать именно с психикой животных и человека, а не просто спрятаться от них или отправить на тот свет? Какие преимущества получают психоактивные грибы, ибо не будь преимущества, не было бы и психоактивности (см. выше)?
Неодарвинизм, поднятый на небывалую высоту величайшим эволюционистом нашего времени Ричардом Докинзом, уверенно объясняет действие отбора по части даже таких признаков, которые раньше использовались креационистами как неопровержимые доказательства происхождения видов путем творения, ибо с точки зрения естественного отбора объяснить их наличие ранее не представлялось возможным. Это, например, возникновение органа взрывчатой химической атаки у жука-бомбардира, наличие такого качества, как альтруизм, и особенно такие причудливые и вроде бы антиотборные и мешающие нормальной жизни особи признаки, как огромные хвосты у самцов райских птиц и гигантские рога у оленей.
Посмотрите, к примеру, как блестяще неодарвинизм объясняет последний пример с рогами и хвостами. В самом начале самки, возможно, отдавали предпочтение длинным хвостам как в целом желательному признаку у самцов, вероятно, предвещающему половую потенцию и здоровье их обладателей. Короткий хвост у самца мог свидетельствовать о витаминной недостаточности, что в свою очередь указывает на неумение добывать пищу. Или, может быть, короткохвостые самцы недостаточно проворно убегали от хищников и те успевали выдрать им хвосты. Обратите внимание: нам нет необходимости допускать, что короткий хвост как таковой был унаследован генетически; мы рассматриваем его лишь в качестве индикатора какой-то генетической неполноценности. Во всяком случае, независимо от причины, давайте допустим, что самки предкового вида райских птиц предпочитали самцов, у которых хвосты были длиннее, чем в среднем в популяции. При условии, что в природной изменчивости длины хвоста у самцов участвует генетическая наследственность, это с течением времени должно было привести к увеличению средней длины хвостов у самцов. Самки следовали простому правилу: осмотри всех самцов и займись тем, у которого хвост самый длинный. Любая самка, нарушившая это правило, оказывалась в проигрыше, даже если хвосты уже стали такими длинными, что осложняли жизнь своим обладателям. Проигрыш объяснялся тем, что самка, не произведшая на свет длиннохвостых сыновей, вряд ли могла рассчитывать на их репродуктивный успех, и ее драгоценная ДНК не смогла перейти бы во внуков. Подобно моде на женские туалеты или на дизайн автомобилей, тенденция к длинным хвостам, однажды возникнув, стала сама набирать силу. Она перестает усиливаться лишь после того, как хвосты становятся столь нелепо длинными (или рога столь огромными и тяжелыми), что создаваемые ими самцам неудобства перевешивают то преимущество, которое они дают в смысле привлечения самок.
Пока что все идет хорошо. Но теперь следует перейти к той части теории, которую человеку неподготовленному очень трудно проглотить. Она предполагает, что хвосты райских птиц и павлинов, огромные рога оленей и другие признаки, подверженные половому отбору, которые всегда казались парадоксальными, поскольку они создают очевидные помехи своим обладателям, возникли в процессе эволюции ИМЕННО ПОТОМУ, ЧТО ОНИ СОЗДАЮТ ПОМЕХИ. Самец с длинным и громоздким хвостом демонстрирует самкам свое мужество, доказывая это тем, что несмотря на такой хвост, он выжил. Представьте себе женщину, наблюдающую за двумя мужчинами, которые бегут наперегонки. Если они достигают финиша одновременно, но при этом один из них умышленно взвалил себе на плечо мешок с углем, то женщина естественно придет к заключению, что мужчина с мешком на самом деле сильнее и бегает лучше.
Правда, здорово? Раньше такое не могло прийти ученым в голову, а сейчас называется теорией гандикапа.
К чему это всё? К тому, что наличие любого, самого нелепого на первый взгляд признака, можно объяснить с точки зрения его ценности для эволюционного отбора.
Давайте посмотрим, есть ли другие живые существа, которые развили в себе способность влиять на психику или поведение других существ?
Оказывается, что есть, и не мало. Если вы хорошо учились в школе, то должны помнить, что существует огромное количество так называемых ленточных червей – паразитов, меняющих по ходу развития разных хозяев. Они проходят через целую цепочку промежуточных «носителей», пока не остановятся в основном, последнем, где и начинают активно размножаться. Цепочка обычно состоит из трех-четырех звеньев и может включать самых разных существ, например улитка-муравей-овца, рачок-рыба-корова-человек и т. д., и т. п. На первом этапе взрослые черви обитают в кишечнике окончательного хозяина, размножаются и продуцируют яйца. На втором этапе яйца попадают во внешнюю среду: в почву или в воду. На суше в яйцах формируется личинка или зародыш, представляющий фазу внедрения в промежуточного хозяина. У некоторых видов, яйца которых развиваются в воде, из яйца выходит свободноплавающая личинка, покрытая ресничками, а в ней формируется вторая личиночная фаза. На третьем этапе происходит развитие личинок в промежуточном хозяине, где развиваются в пузырчатую глисту — финну. Финна для дальнейшего развития должна попасть в кишечник основного хозяина, где головка из финны выворачивается, присасывается к стенке кишечника, после чего начинается процесс роста червя. Так вот, среди ленточных червей есть такие черви, которые начинают развиваться в рыбах, а потом переходят в цапель. Среди них встречается вид, активно влияющий на поведение рыбы. Когда приближается момент перехода, и червю пора в цаплю, он начинает выделять вещества, влияющие на мозг рыбы. Эти вещества меняют ее поведение и заставляют сперва искать более теплую воду, необходимую для достижения червем максимальных размеров, а затем медленно плавать у берега и держаться при этом у самой поверхности, чтобы цапле было сподручнее ее заметить и проглотить.
Еще один червь – ланцетовидный печеночный сосальщик (Dicrocoelium dendriticum) меняет трех хозяев: жвачное животное (корову или овцу), слизняка и муравья. Попав в тело муравья, сосальщик начинает управлять поведением насекомого, химически воздействуя на его нервные центры. На закате червь заставляет муравья подняться на высокую травинку, вонзить в нее челюсти и ждать до рассвета, максимально повышая его шансы быть съеденным пасущимся скотом. Если муравья в этот день не съедят, он проследует в муравейник и в течение дня будет участвовать в его обыденной жизни, а вечером повторит подъем на травинку и закрепление на ней снова. И так до «победного» конца, пока не будет съеден овцой или коровой… Почему с вечера до утра, а не днем? Потому что проболтавшийся весь день на верхушке травинки муравей будет попросту иссушен солнцем вместе с паразитом.
Подобных вариантов поведения описано множество. Некоторые черви, заражающие речных рыб, заставляют их выпрыгивать из воды. Рыба становится питанием для другого хищника, а хищник — питанием для паразита.
Круглые черви из группы Mermithidae, живущие в кузнечиках, заставляют этих сухопутных насекомых прыгать в воду и барахтаться на ее поверхности с той же целью — паразиту нужен новый хозяин, рыба.
Недавно были открыты мушки, паразитирующие на осах, которые способны заставить обычную рабочую осу сменить свою касту и начать жить, как царица. Более того, другие осы начинают относиться к зараженной осе именно как к царице, работать не заставляют и кормят «на халяву». Это мощнейшее оружие, ведь ничто у общественных насекомых не запрограммировано так генетически жестко, как принадлежность к определенной касте и соответствующие ей поведенческие признаки.
Больше того, паразиты способны управлять своими носителями даже на расстоянии. Самка осы-паразита из рода Glyptapanteles отыскивает гусеницу бабочки-пяденицы Thyrinteina leucocerae, которая становится носительницей порядка 80 яиц. Личинки насекомого вырастают, поедая внутренности гусеницы, затем прогрызают себе выход, крепятся рядом на ветке или листе и формируют вокруг себя кокон. Но при этом полусъеденная гусеница остается возле кокона и активно защищает его. Гусеница-зомби сохраняет жизнедеятельность в течение всей стадии окукливания ос и погибает лишь после «вылупления» взрослых насекомых. Почему это происходит? Дело в том, что в теле гусеницы остаются одно-два яйца, которые и управляют своей живой кормушкой, пока вышедшие наружу особи приступают к окукливанию.
Похожим образом ситуация развивается и в том случае, когда осы Dinocampus coccinellae откладывают личинок в божьих коровок. Жук работает в качестве «живых консервов», а после выхода личинок наружу, они крепят свой кокон между ног божьей коровки. Жук со всей возможной активностью защищает личинку от посягательств хищников.
Есть ли такие специалисты, управляющие поведением хозяина, среди грибов? Да, есть.
Тропический гриб Ophiocordyceps unilateralis (кордицепс однобокий), близкий родственник всем известного кордицепса (Cordyceps), живет в Африке, Бразилии и Таиланде, и развивается на муравьях (чаще всего муравьях вида Camponotus leonardi). Он в виде споры попадает в муравья сквозь кутикулу, растворяя ее своими ферментами, прорастает в голове насекомого в маленькую грибницу и начинает поистине фантастическую поэтапную химическую атаку, кардинально меняющую поведение насекомого, превращая его в послушного зомби. Сперва зараженный муравей начинает усиленно питаться, в том числе отнимая пищу у соплеменников. Когда особь достаточно откормилась, гриб снова меняет ее поведение, и муравей отправляется на поиски будущего места своей смерти. Он ползает по веткам дерева и ищет подходящий крупный и при этом молодой лист с прочным черешком, который продержится на ветке длительное время. Обнаружив такой лист, муравей заползает на его нижнюю сторону и находит центральную жилку. После этого он изо всех сил вцепляется коготками лапок в мякоть листа, так что его не оторвать. Последнее, что совершает перед смертью насекомое – вонзает челюсти в жилку так, что отцепить его не может уже никакая сила. После этого гриб убивает жертву и начинает активно развиваться. Из головы муравья прорастают тонкие плодовые тела, которые, свесившись вниз, распыляют споры. Сверху гриб надежно прикрыт от солнца молодым крупным листом, грибница его погружена в толстого питательного муравья. Польза от изменения поведения хозяина тут несомненна. Паразитические грибки этого вида еще 48 миллионов лет назад управляли поведением муравьев, о чем свидетельствует окаменелость, найденная на территории бывшего немецкого карьера Grube Messel (Мессель – коммуна в Германии, в земле Гессен).
Еще один аспект. Задумайтесь: галлюциногенные растения (мак, кокаиновый куст, лотос, конопля) благодаря своей галлюциногенности «заставили» человека активно распространять их, устраивая секретные плантации, в том числе и в тех местах, где раньше их никогда не было. Коноплю, к примеру, вообще давно растят в домах и квартирах на окнах, в шкафах и подвалах, для других растений освоены тепличные и огородные варианты. Вот вам пример распространения вида за счет соответствующих свойств. Это однозначно позитивно, и галлюциногенность и «наркотичность» растений будут и дальше подкрепляться и усиливаться отбором.
Давайте подумаем: получают ли какую-либо пользу галлюциногенные грибы, меняя вследствие возникающих галлюцинаций поведение хозяина? Польза здесь может быть только одна: одурманенный хозяин получает приказ так или иначе содействовать распространению гриба. Это может выразиться либо в том, что съев гриб однажды, он начинает поедать аналогичные грибы и распространять их споры вместе с фекалиями, либо исполниться к грибу устойчивой любовью, искать и срывать его везде и перед тем как съесть, уносить на значимо далекое расстояние, чтобы споры из плодового тела насыпались в новом месте. Безусловно, что грибы, нашедшие новый, дополнительный способ распространения, будут получать дополнительное же преимущество перед грибами, такой способ не освоившими, и будут более активно поддерживаться естественным отбором. Первый способ (поедание и распространение с фекалиями), несомненно, имеет место. Если у гриба есть ген, который говорит ему: «примени галлюциноген так, чтобы хозяину стало приятно, и с тех пор он стал бы искать тебя и есть, распространяя фекалии со спорами», то такой гриб получит дополнительное эволюционное преимущество. Но если в популяции таких грибов вдруг появится ген, который скажет: «примени галлюциноген так, чтобы хозяину стало приятно, и с тех пор он стал бы искать тебя и есть, распространяя фекалии со спорами, но не сразу, а лишь удалившись на значительное расстояние (в придачу споры еще и рассеются по дороге и на новом месте до поедания)», то безусловное преимущество получат именно такие грибы. Гриб с геном «позитивный глюк + дальнее путешествие» получит очевидное преимущество перед геном «позитивный глюк + поедание на месте» и быстро распространится по популяции. Выходит, что шаманская практика, начинающаяся с поиска мухомора, и заканчивающаяся принесением грибов в селение и поеданием там со всеми соответствующими ритуалами, всего лишь процесс эволюции соответствующей психогенной грибной химии и отражает ее поэтапное воздействие, как на муравья у кордицепса? А ведь с псилоцибе у индейцев происходило то же самое и, более того, ее сейчас в домах в ящичках и горшочках по всему миру растят, это же суперраспространение!
Более того. «Пораженный» грибной химией начинает активно привлекать к процессу поедания других людей, и им даже не нужно самим случайно найти гриб, чтобы понять его свойства и получить приказ о распространении. Это ли не величайшее благо для гриба? Получается, что его галлютинативный ген говорит не просто «примени галлюциноген так, чтобы хозяину стало приятно, и с тех пор он стал бы искать тебя и есть, распространяя фекалии со спорами, но не сразу, а лишь удалившись на значительное расстояние (в придачу споры еще и рассеются по дороге и на новом месте до поедания)», но «примени галлюциноген так, чтобы хозяину стало приятно, и с тех пор он стал бы искать тебя и есть, распространяя фекалии со спорами, но не сразу, а лишь удалившись на значительное расстояние (в придачу споры еще и рассеются по дороге и на новом месте до поедания), и при этом заставлял других особей своего вида поступать аналогично». Жуть? Конечно жуть. Но возможно? Безусловно, возможно. Это ничем не сложнее отношений кордицепс – муравей. Это всего лишь как если бы рыба, всплывающая в поисках цапли, подчиняясь приказу червя, еще и позвала бы с собой других, незараженных рыб, подав ложный сигнал «знаю место, где много еды» (если бы такое зачем-то понадобилось бы червю). На подобную тонкую настройку к человеку у галлюциногенных грибов был весь период эволюции Homo sapiens как вида, то есть не менее трех миллионов лет и, соответственно, три миллиона грибных поколений...
Итак, выводы еще раз. Галлюциногенность энтеогенных растений развилась как защитная реакция, направленная против животных и, возможно, насекомых-вредителей. Этот древний признак, выработанный давным-давно, не имел первоначально никакого отношения к человеку. Растения-энтеогены были выявлены людьми из-за несомненного пристрастия последних к вхождению в состояние измененного сознания (в чем смысл такого пристрастия и каково эволюционное или социальное преимущество у особей, обладающих такой возможностью перед этой возможностью лишенными – предмет отдельного исследования). В настоящее время вследствие высокого интереса человека к галлюциногенам, у растений-энтеогенов автоматически запущена новая эволюционная программа, направленная на увеличение привлекательности их для человека. В результате запуска этой программы (т. е. направленного действия естественного отбора) энтеогенные растения УЖЕ получили дополнительные преимущества, как минимум в виде более широкого распространения (продажа и выращивание) и увеличения генетического разнообразия (выведение новых сортов). В дальнейшем, в результате закрепления отбором полезных свойств, следует ожидать усиления галлюциногенных и наркотических свойств энтеогенных растений, «конкретизации» их влияния на человеческий организм, а также появления новых, неизвестных ранее энтеогенных видов (как просто свежевыявленных в результате стремления Homo sapiens к состоянию измененного состояния, так и эволюционно новых, подражающих более удачливым «соседям» или родственникам).
Если энтеогенные растения только-только встали на путь сотрудничества с администрацией, то энтеогенные грибы приспосабливаются к человеку очень давно, начиная с его предков, древних гоминид. «Угадав» несколько миллионов лет назад стремление «клиентов» к состоянию измененного сознания, такие грибы сошли с пути использования галлюциногенов как отпугивающей химии и встали на путь усовершенствования их до тонкого инструмента регуляции психики и поведения сперва древних гоминид, а потом и их потомка – человека. Со временем отбор довел эту новую химию до совершенства, заставляя человека, съевшего мухомор или псилоцибе, искать такие грибы, способствовать их распространению и обучать других людей делать то же самое. Действие химии незаметно, многопланово, не осознается пораженной особью, сопровождается позитивными подкрепляющими эффектами (удовлетворение желания оказаться в состоянии измененного сознания).
Вот вам еще один яркий подтверждающий пример взаимодействия управляющего поведением паразита и человека.
Паразитическое простейшее токсоплазма (Toxoplasma gondii) начинает развиваться в мышах и крысах, а заканчивает в кошках. К моменту перехода токсоплазма накачивает мышь или крысу такой химией, что та полностью меняет свое традиционное мышиное поведение. Бедный грызун выходит из норы днем (!), начинает искать места, где пахнет кошками (запах кошачьей мочи), и теряет боязнь перед ними, чтобы облегчить хищникам свое обнаружение. В роли промежуточного хозяина может оказаться не только грызун, но и птица, и человек (общеизвестна опасность токсоплазмоза для беременных; обычно же токсоплазма сперва вызывает у людей симптомы, сходные с гриппом, а потом переходит в пожизненную скрытую форму). Проводя биологические параллели между зараженными мышами и зараженными людьми, можно предположить, что поведение человека тоже меняется в некоторых случаях. И это действительно так! Последние исследования показали, что наблюдаются четкие взаимосвязи между скрытым заражением токсоплазмой и некоторыми из следующих характеристик: заболевание шизофренией; повышенная рискованность человека; более медленные реакции; большая вероятность попасть в аварию; чувство ненадежности, тревоги и самосомнения; невротизм; среди мужчин наблюдался меньший интерес к новизне; среди женщин наблюдалась большая откровенность и чистосердечность. Некоторые ученые приходят к выводу, что в популяциях или этносах, где этот паразит очень распространен, массовые личностные изменения могут приводить к изменениям в их культуре. Вариации в распространенности Toxoplasma gondii могут объяснить реально существующие пропорции в различиях среди человеческих сообществ, которые мы можем наблюдать с точки зрения культуры: эго, деньги, материальная собственность, работа и законы. Зачем это токсоплазме? Как повышают откровенность у женщин или повышенная рискованность при вождении автомобиля ее шанс попасть из человека (промежуточного хозяина) в кошку (окончательного хозяина)? Люди с такими характеристиками чаще заводят кошек, которым могут передать паразита? Непонятно, но весьма интересно. Человек эволюционно очень молод, он новинка для древней токсоплазмы, и возможно, только-только освоив очередного нестандартного промежуточного хозяина, она пока лишь «экспериментирует», занимается поведенческими играми…
Между прочим, целая книга знаменитого Теренса Маккенны («Пища богов») посвящена рассмотрению гипотезы возникновения разумности человека вследствие употребления энтеогенов.
Обратите внимание, что галлюциногенные грибы выбрали два направления взаимодействия с хозяевами – широкий профиль и узкую специализацию. Широкий профиль – это красные мухоморы. Они повышают свое распространение, став 1. лекарственными для животных, 2. питательными для животных, 3. лекарственными для людей, 4. мягко управляющими людьми своей грибной химией. По пути узкой специализации пошли псилоцибиновые грибы. Они реализуют лишь четвертый пункт мухомора, «торкают» несравнимо сильнее, жестко ориентированы исключительно на человека, став фактически его облигатным психическим паразитом. Вот, кстати, и новый термин ввел – психический паразитизм.
Дорассуждался, скажете вы. Может быть и так, но лично мне ход моих мыслей нравится.
Знаете ли вы, что такое бритва Оккама? По идее, должны знать, если знакомы с основными принципами применения логики. Для тех, кто не в курсе – коротенький экскурс. «Бритва Оккама» или «лезвие Оккама» — методологический принцип, получивший название по имени английского монаха-францисканца, философа-номиналиста Уильяма Оккама (1285–1349). В упрощенном виде он гласит: «Не следует множить сущее без необходимости». При этом то, что называют «Бритвой Оккама», не было придумано самим Оккамом, он всего лишь сформулировал принцип, известный еще со времен Аристотеля и в логике носящий название «принцип достаточного основания». Бритва Оккама используется в науке по принципу: если какое-то явление может быть объяснено двумя способами, например, первым — через привлечение сущностей (терминов, факторов и т. п.) А и В, а вторым – через А, В и С, и при этом оба способа дают одинаковый результат, то сущность С лишняя, и верным является первый способ. В современной науке под бритвой Оккама обычно понимают более общий принцип, утверждающий, что если существует несколько логически непротиворечивых определений или объяснений какого-либо явления, то следует считать верным самое простое из них.
В числе известнейших примеров применения этого принципа служит ответ, который создатель первой теории возникновения Солнечной системы математик и физик Лаплас дал императору Наполеону. Наполеон спросил, почему слово «Бог», беспрерывно повторяемое Лагранжем, в его, Лапласа, сочинении не встречается вовсе, на что Лаплас ответил: «Это потому, что я в этой гипотезе не нуждался».
Когда ученики Платона попросили дать определение человека, философ сказал: «Человек есть животное на двух ногах, лишенное перьев». Услышав это, Диоген Синопский поймал петуха, ощипал его и, принеся в Академию, объявил: «Вот платоновский человек!». После чего Платон вынужден был добавить к своему определению: «И с плоскими ногтями».
Переформулированный на языке теории информации принцип «бритвы Оккама» гласит, что самым точным сообщением является сообщение минимальной длины.
Альберт Эйнштейн сформулировал принцип «бритвы Оккама» следующим образом: «Всё следует упрощать до тех пор, пока это возможно, но не более того».
Когда мы пытаемся дать ответ на вопрос «зачем энтеогенным грибам энтеогены?», то на первый взгляд, согласно принципу бритвы Оккама, самый простой научно непротиворечивый и логичный ответ – побочное действие отпугивающей химии. Но только на первый. Очевидно, что отпугивающее действие нивелируется подобным побочным эффектом, этот эффект, наоборот, привлекает к грибам животных и человека, значит такое объяснение несостоятельно. Согласно аксиоме «отсечение вредного» – главного действующего принципа естественного отбора, такой побочный эффект моментально будет удален из популяции, а химия «исправлена» на нормальную, без ослабляющих ее действие «побочек». Если мы будем настаивать на галлюциногенности как побочном эффекте, то окажемся в положении Платона с ощипанным петухом, которому (Платону, а не петуху) сущностей не хватило.
Есть такая поговорка: если что-то похоже на собаку, лает как собака и кусается как собака, то это и есть собака (вот вам, кстати, еще одна формулировка принципа Оккама чистой воды). Так вот, если мы видим действие грибной химии на человека, признаем качественные изменения его поведения, с легкостью приходим к выводу, что такие изменения полезны грибу как виду, знаем о массе аналогичных случаев управления поведением хозяина – то, на мой взгляд, самым простым объяснением будет именно психический паразитизм.
Кто еще нами управляет? И как?..
Какую зашифрованную информацию, воспринимаемую всеми как более или менее сходные цветные абстрактные узоры, показывает нашему подсознаю псилоцибе, куда и на что направляет? Какого кадра (двадцать пятого? семьдесят второго?) это эффект?
Тема, повторюсь, совершенно не копана, и я буду рад, если вы поделитесь со мной своими соображениями по поводу обоснования возникновения у энтеогенных грибов энтеогенности.

© Михаил Вишневский, 2012-2016